Давний спор славян. Россия. Польша. Литва

Присоединение Польши к России и Австрии в ходе войны с Турцией давало ей последний шанс остаться на карте Европы независимо от исхода кампании. Даже в случае поражения России, что представляется весьма маловероятным, Польша выигрывала. России было бы не до захвата польской земли, но при этом Екатерина вряд ли допустила бы раздел Польши между Австрией и Пруссией, я уж не говорю о победителе — турецком султане, который стал бы диктовать свои условия. В случае же успеха России Польша уже в ходе войны смогла бы создать мощную, хорошо обученную и дисциплинированную армию, а после заключения мира получить обширные территории на юге, присоединение которых, с одной стороны, поддержало бы материально польское государство, а с другой — стимулировало бы взрыв патриотизма среди поляков. Предположим на секунду, что Россия в ходе второй турецкой войны овладела бы Проливной зоной. Тогда даже на мирное «переваривание» причерноморских земель ей потребовалось бы не менее полувека. Но пятьдесят лет мира в этой ситуации — чистая утопия. России пришлось бы постоянно воевать за Проливную зону как с остальными частями Оттоманской империи, так и с европейскими государствами. Риторический вопрос: было бы дело России до Польши?
Однако радные паны предпочли поверить Фридриху Вильгельму, а не Екатерине. Уже три столетия правящие круги Польши не покидает иллюзия, что существуют сильные государства, главной целью которых является совершенно бескорыстная поддержка поляков и которые готовы сражаться до последнего своего солдата за Великую Польшу «от можа до можа». Увы, ни уроки конца XVII в., ни 1807 г., ни 1812 й, ни 1831 й, ни 1863 й, ни даже 1939 г. ничему поляков не научили.
Итак, позиция прусского короля вызвала в ноябре — декабре 1788 г. бурную поддержку среди подавляющего болынинствашляхты.
14 июля 1789 г. восставшие парижане взяли Бастилию. По этому поводу французский посол в Петербурге Сегюр писал: «…в городе было такое ликование, как будто пушки Бастилии угрожали непосредственно петербуржцам».
В Польше же Французская революция произвела еще большее впечатление. Польская шляхта, совершенно не разбираясь в событиях во Франции, решила подражать якобинцам. Между ситуацией во Франции и в Польше в начале 90 х гг. XVIII в. не было ничего общего. Я приведу лишь принципиальные различия. Франция имела одну из сильнейших в Европе армию и второй по величине в мире флот, а также мощную военную промышленность. В каком состоянии была польская армия, мы уже знаем. Во Франции главной движущей силой был народ. От революции в той или иной степени выиграли все слои общества — купцы, ремесленники, крестьяне, интеллигенты, разночинцы и т. д. В выигрыше оказались даже наиболее активные дворяне и представители духовенства, ведь именно они встали во главе республики, а затем и империи. Имущество кучки аристократов было поделено между миллионами французов, пусть несправедливо и неравномерно, но тем не менее король ЛюдовикXVIII не посмел в 1815 г. начать реституцию.
Наконец, революция способствовала не дезинтеграции, а сплочению нации. Все без исключения французские партии, от якобинцев до жирондистов и брюмерианцев, были едины в лозунге — Французская республика едина и неделима. До 1789 г. французские провинции обладали достаточно большим суверенитетом и были связаны с Парижем лишь властью короля. Они имели свои парламенты, свои законы, собирали свои налоги, имели даже свои меры весов и длины. Мало того, для большинства французов французский язык… не был родным! Коренные бретонцы говорили на кельтском языке, в Провансе — на провансальском, у господ Д’Артаньяна и де Тревиля родным языком был гасконский, в Эльзасе и Лотарингии говорили по немецки, на Корсике языком всего населения был корсиканский диалект итальянского языка, и Наполеон до конца жизни так и не научился говорить по французски без акцента.
Однако никто ни в 1789 м, ни в 1794 м, ни в 1799 м г. не сказал провинциям: берите суверенитета сколько хотите. Наоборот, революция упразднила провинции, а вместо них создала маленькие департаменты, зависевшие от Парижа. В итоге за 25 лет революции и империи Франция превратилась в унитарное государство, а миграция населения в провинциях и уменьшение роли местных языков были во много раз больше, чем за 500 лет королевства с 1289 по 1789 г.
В Польше же с 1789 по 1815 г. главным и единственным действующим лицом на политической сцене была многочисленная шляхта. Простые крестьяне ничего не выигрывали ни от смены королей, ни от создания конфедерации, ни от разделов Польши. Все польские магнаты хотели иметь сильное унитарное государство, но только в том случае, если они сами окажутся у власти в этом государстве. В такой ситуации все «реформы» в Польше были заведомо обречены на провал, но, увы, об этом никто не думал.
В конце 1790 — начале 1791 г. польский высший свет охватила идея введения новой конституции. В ее создании участвовали Чарторыские, Игнатий Потоцкий, Станислав Малаховский, братья Чацкие, Станислав Солтык — племянник известного епископа, Немцевич, Вейссергоф, Мостовский, Матушевич, Выбицкий, Забелло и др.
О введении новой конституции было торжественно объявлено в Варшаве 22 апреля (3 мая) 1791 г. Фактически произошел государственный переворот. 24 апреля (н.с.) праздновалась католическая Пасха. В эти дни депутаты съезда традиционно разъезжались на несколько дней по домам, однако сторонники новой конституции договорились не разъезжаться, а их противники, ничего не подозревая, уехали. Накануне на улицы Варшавы были выведены королевская конная гвардия и артиллерия. Сейм, на котором присутствовало не более 157 депутатов из 327, принял новую конституцию. На сейме Станислав Август трагическим голосом заявил: «Не только дипломаты, все поляки, находящиеся за границею, пишут согласно, что иностранные дворы готовят новый раздел Польши. Медлить нельзя, мы должны воспользоваться настоящею минутою для спасения отечества». Игнатий Потоцкий обратился к королю, чтобы тот указал средства спасти отечество. «Мы погибли, — ответил король, — если долее будем медлить с новою конституциею. Проект готов, и надеюсь, что его нынче же примут: промедлим еще две недели — и тогда, быть может, уже будет поздно».
Затем председательствующий зачитал проект конституции: «Господствующею признается католическая вера; все прочие терпимы. Все привилегии шляхты сохраняются. Все города вместе имеют право присылать на сейм 24 депутата, которые представляют желания своих доверителей; право же голоса имеют только при рассуждении о тех делах, которые непосредственно касаются городского сословия… Исполнительная власть принадлежит королю и его совету, который состоит из шести министров, ответственных перед нациею; король может их назначать и увольнять; он должен их сменить, если две трети сейма того потребуют. Устанавливается наследственное правление; по смерти царствующего короля престол принадлежит ныне царствующему курфюрсту Саксонскому, а по нем — его дочери; король и нация изберут для нее супруга. Конфедерация и liberum vetoуничтожаются».
После прочтения проекта конституции король провозгласил, что всякий, кто любит отечество, должен быть за проект, и спросил: «Кто за проект, пусть отзовется!» В ответ послышались крики: «Все! Все!» Присутствующие не хотели даже вторичного чтения проекта. Арбитры кричали: «Да здравствует новая конституция!», их заглушали крики: «Не согласны!» Королю поднесли Евангелие, и он присягнул. Заседание кончилось, король встал, чтобы идти в костел Святого Яна. Большинство последовало за ним. Познанский депутат Мелжынский — противник новой конституции, упал наземь перед дверями, чтобы воспрепятствовать выходу, но напрасно: через него перешагнули и затоптали.